Мальчик кричит "Волки!". 
Люди с вилами - тут как тут.
Лес безмятежен и тих. На опушке - 
растрепанный сена стог.
Пятна заката на древних соснах. 
Танцующий полукруг
Неприрученной луны восходит. 
Поет охотничий рог.


Мальчик кричит "Волки!". 
Люди приходят. Мечи звенят.
Тихое озеро внемлет им, 
в звоне признавшее звук молитв.Кто-то стоит недвижимо. 
Лес ощущает пристальный взгляд
И замолкает, боясь показать, 
что он по-прежнему жив.

Мальчик кричит "Волки!". 
Чиркают спички. Люди не спят.
Сотнями факелов к лесу стремится
святой багровый огонь.
Лес сжимается в точку. 
На соснах танцуют блики огня.
Мальчик сидит в лесу, 
и волки 
лижут его ладонь.

с днём победы?

Я прошел войну. Даже две войны. 
В сорок втором году потерял батю. 
Был в плену. Лишился детей, жены. 
Вымаливал прощение у страны, 
сражался в пятом полуживом штрафбате. 

Горел, и подрывался. И голодали. 
Войну закончил в танке, прошёл ад. 
Я верил, я старался. Мне даже дали 
четыре нетускнеющие медали 
за восемь мертвых и девять живых солдат.

Сейчас обитаю в полупустой квартире. 
Девяносто. И медали пришлось продать. 
От них белеют пятнышки на мундире.

Не верю, но... Молюсь Ему. По псалтири. 
В отрочестве её подарила мать. 

Говорю: "Послушай, Боже, пошли мессию. 
хотя бы к нам, пожалуйста, за Урал. 
Или дай мне полную амнезию - 
а то смотрю на Германию, на Россию, 
и сомневаюсь, кто тогда проиграл.

Есть по прежнему нечего. Мне так точно. 
Холодно. Километры очередей. 
Молодые не видят, - а все ничерта непрочно, 
можно, конечно, можно и превозмочь, но... 
Ради чего я убивал людей?"

Вчера уступили место. Мои, не эти. 
Такие же старики. 
Небеса внемлют? 
Плакал.

Для чего же я был на свете? 
Я изменил хоть что-то?! 
Прошу, ответьте! 
Узнаю - и спокойно пойду в землю. 

Сонная, голосила: "Все карты биты!",
макияж - а-ля натюрель - 
растекался, как клоунский грим.
И я всё себе думал: "Дура она набитая".
И хотел к другим.

Нет, конечно, она многое для нас сделала,
старалась поддерживать кое-какой уют,
но по ночам становилась не по-хорошему белая
и кричала: "Они придут!".

А однажды взглянула в глаза мне
и совершенно спокойно
(будто не так уж и сильно любя)
сказала: "Знаешь, ввиду предстоящих войн,
мне стоило бы научиться жить без тебя".

Я разозлился и дал ей такую затрещину...
Не знаю, что было обиднее: это или ответ:
"Ну какая ж ты глупая, глупая женщина!
Откуда война в стране, где солдат-то нет?".


Несколько дней я не чую ни мышц, ни суставов.
Сапоги велики, дурная моя голова.
За кого я воюю и что ж меня не оставят
те ее слова? 

Разве я враг тебе, чтоб молчать со мной,

как динамик в пустом аэропорту,

целовать на прощанье так, 

что упрямый привкус свинца во рту, 

под рубашкой деревенеть рукой, 

за которую я берусь, где-то у плеча, 

смотреть мне в глаза, как в дыру от пули, 

отверстие для ключа...

Мой свет, с каких пор у тебя повадочки палача?
Полоса отчуждения ширится, как гангрена, 
и лижет ступни - остерегись. 
В каждом баре, где мы – орёт через час сирена, 
и пол похрустывает от гильз.
Что ни фраза, то пулемётным речитативом, 
и что ни пауза, то болото или овраг. 

Разве враг я тебе, чтобы мне в лицо, да слезоточивым? 

Я ведь тебе не враг.

Теми губами, что душат сейчас бессчетную сигарету, 
ты умел еще улыбаться и подпевать. 
Я же и так спустя полчаса уеду, 
а ты останешься мять запястья и допивать. 
Я же и так умею справляться с болью, 
хоть и приходится пореветь, к своему стыду. 

С кем ты воюешь, мальчик мой? 
Не с собой ли?
Не с собой ли самим, ныряющим в пустоту?

Френсису несколько лет за двадцать, 
он симпатичен и вечно пьян. 
Любит с иголочки одеваться, 
жаждет уехать за океан. 
Френсис не знает ни в чем границы: 
девочки, покер и алкоголь…

Френсис оказывается в больнице: 
недомоганье, одышка, боль.
Доктор оценивает цвет кожи, 
меряет пульс на запястье руки, 
слушает легкие, сердце тоже, 
смотрит на ногти и на белки. 
Доктор вздыхает: «Какая жалость!». 
Френсису ясно, он не дурак, 
в общем, недолго ему осталось – 
там то ли сифилис, то ли рак.
Месяца три, может, пять – не боле. 
Если на море – возможно, шесть. 
Скоро придется ему от боли 
что-нибудь вкалывать или есть. 
Френсис кивает, берет бумажку 
с мелко расписанною бедой. 
Доктор за дверью вздыхает тяжко – 
жаль пациента, такой молодой!

Вот и начало житейской драме. 
Лишь заплатив за визит врачу, 
Френсис с улыбкой приходит к маме: 
«Мама, я мир увидать хочу. 
Лоск городской надоел мне слишком, 
мне бы в Камбоджу, Вьетнам, Непал… 
Мам, ты же помнишь, еще мальчишкой 
о путешествиях я мечтал».

Мама седая, вздохнув украдкой, 
смотрит на Френсиса сквозь лорнет: 
«Милый, конечно же, все в порядке, 
ну, поезжай, почему бы нет! 
Я ежедневно молиться буду, 
Френсис, сынок ненаглядный мой, 
не забывай мне писать оттуда, 
и возвращайся скорей домой».

Дав обещание старой маме 
письма писать много-много лет, 
Френсис берет саквояж с вещами 
и на корабль берёт билет. 

Матушка пусть не узнает горя, 
думает Френсис, на борт взойдя.
Время уходит. Корабль в море, 
над головой пелена дождя.

За океаном – навеки лето. 
Чтоб избежать суеты мирской, 
Френсис себе дом снимает где-то, 
где шум прибоя и бриз морской. 
Вот, вытирая виски от влаги, 
сев на веранде за стол-бюро, 
он достает чистый лист бумаги, 
также чернильницу и перо. 
Приступы боли скрутили снова. 
Ночью, видать, не заснет совсем. 
«Матушка, здравствуй. Жива? Здорова? 
Я как обычно – доволен всем». 

Ночью от боли и впрямь не спится. 
Френсис, накинув халат, встаёт, 
снова пьет воду – и пишет письма, 
пишет на множество лет вперед. 
Про путешествия, горы, страны, 
встречи, разлуки и города, 
вкус молока, аромат шафрана… 
Просто и весело. Как всегда.

Матушка, письма читая, плачет, 
слезы по белым текут листам: 
«Френсис, родной, мой любимый мальчик, 
как хорошо, что ты счастлив там». 

Он от инъекций давно зависим, 
адская боль – покидать постель. 
Но ежедневно – по десять писем, 
десять историй на пять недель. 
Почерк неровный – от боли жуткой: 
«Мама, прости, нас трясет в пути!». 
Письма заканчивать нужно шуткой; 
«я здесь женился опять почти»!

На берегу океана волны 
ловят с текущий с небес муссон. 
Френсису больше не будет больно, 
Френсис глядит свой последний сон, 
в саван укутан, обряжен в робу… 
Пахнет сандал за его спиной. 
Местный священник читает гробу 
тихо напутствие в мир иной.

Смуглый слуга-азиат по средам, 
также по пятницам в два часа 
носит на почту конверты с бредом, 
сотни рассказов от мертвеца. 

А через год – никуда не деться, 
старость не радость, как говорят, 
мать умерла – прихватило сердце.

Годы идут. 
Много лет подряд 
письма плывут из-за океана, 
словно надежда еще жива.
В сумке несет почтальон исправно
от никого никому слова.

В пыльной Москве старый дом в два витражных окошка:

он был построен в какой-то там ...надцатый век.

Рядом жила ослепительно чёрная Кошка -

Кошка, которую очень любил Человек.

Нет, не друзья. Кошка просто его замечала - 

чуточку щурилась, будто смотрела на свет.

Сердце стучало...Ах, как её сердце мурчало,

если при встрече он тихо шептал ей "привет".

Нет, не друзья. Кошка просто ему позволяла

гладить себя: на колени садилась сама.

В парке однажды она с Человеком гуляла.

Он вдруг упал. А Кошка сошла вдруг с ума.

Выла сирена, соседка, неслась неотложка...

Что же такое творилось у всех в голове?

Кошка молчала. Она не была его Кошкой.
Просто так вышло, что то был - её Человек.

Кошка ждала. Не спала, не пила и не ела.
Просто ждала, пока в окнах появится свет.

Просто сидела. И даже слегка поседела.

Он ведь вернётся. И снова ей скажет "привет".

В пыльной Москве старый дом в два витражных окошка.

Минус семь жизней, и минус ещё один век.

Он улыбнулся: "Ты правда ждала меня, Кошка?"
"Кошки не ждут, глупый, милый ты мой Человек..."

Я Вас любил. Любовь ещё (возможно,
что просто боль) сверлит мои мозги.
Всё разлетелось к чёрту на куски.

Я застрелиться пробовал, но сложно
с оружием. И далее: виски -
в который вдарить? Портила не дрожь,
но задумчивость. Чёрт! Всё не по-людски!

Я Вас любил. Так сильно, безнадёжно,
как дай Вам Бог другими - но не даст!
Он, будучи на многое горазд,
не сотворит - по Пармениду - дважды
сей жар в крови, ширококостный хруст,
чтоб пломбы в пасти плавились от жажды
коснуться - "бюст" зачёркиваю - уст!

Все слова его добрые -
словно по шее водит тупым ножом.

Я никому не умею жаловаться,
потому что у меня всегда всё хорошо.
Но когда вечером пары
сидят и греют друг друга в трамвае -
я очень медленно умираю.

Алкоголики не живут без вина,
она - без тебя,
Земля - без луны,
я - без стихов.

Эта осень, я знаю наверняка,
прикончит во мне последние остатки мозгов.

Не пиши мне.
Ради всего святого, пожалуйста,
никогда больше мне не пиши:
"Этот медовый месяц/я устроился на работу/без болезней растут малыши..."

Солнце умещается в лампе,
вода - в стакане,
космос - в окне.
Открыла форточку, чуть не упала -
зато свежо.

Как мне невыносимо в этом мире
без тебя хорошо!

Как невыносимо хорошо мне!

Лет эдак двадцать назад я боялся жутко
заглянуть под кровать и увидеть кого-то ЖИВОГО.

За это время уже не одна проститутка,
выдернутая из шороха городского,
лежала на ней и травила пошлые шутки.

Сидели на мягких подушках друзья и подруги,
критикуя по пьяни теории дядюшки Фрейда,
под безумные звуки какого-то буги-вуги,
когда было плевать на то, кто из них чей-то,
и никто не знал о в тиски зажимающей скуке.

Шлюхи старыми стали, друзья подались кто куда.
Я привык проводить время в кучах ненужных отчётов,
пить крепкий кофе без сахара по утрам.
Как и все - верить в то, что я гений среди идиотов.
Верить в то, что я кукловод, если жизнь - игра.

И вот, заглянув под кровать, я увидел ЕГО.
ОН смотрел на меня взглядом брошенной грустной собаки.
Я подал ЕМУ кофе с пряником и сахарком
и вздохнул:
"Если бы знал ты, как меня за...бали
настоящие монстры.
Там - за моим окном."

Кто занес тебя в эту глушь – Гаутама, Шива?
Что за диво – вокруг и впрямь не осталось лжи.
Эти странные люди, не жаждущие наживы, –
посмотри на них, как они запредельно живы, 
как красиво, и ярко, и смело умеют жить!

Говоришь, мол, не то, что другого они пошива,
что им не было никогда, как тебе, паршиво,
ведь судьба к ним всегда была ласкова, справедлива –
это всё самооправдание, миражи.

Ты ведь даже не знаешь, какие прошлись ножи
по их душам, таким открытым, таким красивым.

Ты не знаешь пределов испытанной ими боли
(разве можно вообще измерить чужую боль?),
но одни упиваются болью, как алкоголем,
а другие ей душу распахивают, как поле,
и растят урожай, чтобы хлеб, а не только соль.

Ты же кушаешь, удивляясь, ну как так можно –
отдавать, не прося взамен. Ведь они чисты,
будто свет через них прошёл, как через таможню,
без единого грамма шлаковой наркоты.

(а чего здесь добился ты..?)

Вот они, землепашцы, весёлые садоводы,
остро чувствуют каждый день (не чета тебе),
так живут, будто почву спутали с небосводом,
их и любят, как будто и вправду они с небес.

Эти люди для всех маяки и громоотводы,
только дело тут даже не в карме/пути/судьбе.
Просто нет в них того, что лишает тебя свободы –
идиотской, безмерной зацикленности на себе.

«А сидит ли костюм?» «Хороша ли я в этом платье?»
«Нужно выглядеть сильным…» «Талантом своим блеснуть…»
«Как еще повернуться на камеру?» «Что сказать мне…» –

лишь бы только свою особенность подчеркнуть.

Так и рвёмся всё время выпендриться, как зайцы,
пришивающие хвосты, чтобы быть волчей.

А они не стремятся выделиться, казаться
кем-то большим, чем есть. И становятся больше, чем.

Кропотливо, в любви и труде созидая чудо,
верят в солнечный свет и растущие семена.
Нет в них ни самопоклоненья, ни самосуда –
если это не есть свобода, то что она?

Каждый носит своё, ни с кого не снимая мерки.
Потому и не врут, что чужого не говорят.
И не тратят огня на бессмысленные фейерверки,
оттого так волнующе-ярко всегда горят.

Я - душа молодого выскочки-самозванца,
что приходит на суд нагая, с дырой в груди:
«Нет, не надо всё снова, Господи, Господиии».
Бог даёт ей другое тело – мол, одевайся,
подбирай свои сопли и уходи.

Господин комиссар, я зарыл её тело в саду
возле старого вяза, направо от главной аллеи -
у корней, где дупло... Если можно, я сам не пойду -
нарисую вам план... О содеянном я сожалею.


Господин комиссар, я с ней прожил одиннадцать лет.
Начиналось красиво, как, знаете, в старом романе -
все зовут в кабаки, ну а я пригласил на балет,
и пешком возвращались, и сбились с дороги в тумане...


Поженились неделю спустя. Вместе выбрали дом.
Нет, детей у нас не было. Просто она не хотела.
Третий был ни к чему, нам с ней было уютно вдвоем,
и к тому же беременность портит красивое тело.


Да, я был с ней согласен. И, в общем, во всём остальном.
Удивительно даже, как мы подходили друг другу!
Если вам столько лет есть о чём поболтать перед сном,
значит, вы не ошиблись, когда выбирали супругу.


Я любил её. Да. И, поверьте, люблю до сих пор.
Ну, случалось повздорить порой, но ни разу серьёзно...
Почему же тогда?... Я бы выкинул этот топор,
если б знал, что... однако, когда уже знаешь, то поздно.


Я попробую вам объяснить... Был канун Рождества,
как сейчас это помню - семь вечера только пробило.
Шел на улице снег. Я рубил для камина дрова,
а она хлопотала на кухне, что, кстати, любила.


Для нее это было искусство - не просто стряпня,
никакого не надобно было мне с ней ресторана...
И чудесные запахи эти сманили меня
заглянуть к ней на кухню, хотя еще было и рано.


Она резала что-то на блюде, склонясь над столом.
Я смотрел на ее безупречную тонкую шею,
на затылок, где волосы стянуты были узлом -
и внезапно почуял безумную эту идею!


Этот, вспышкою, образ: удар - и полёт головы.
И падение мертвого тела. И кровь из обрубка...
А откуда он взялся - не знаю, поймете ли вы:
я отнюдь не садист, и в мотивах такого поступка -


ни интимных запретных фантазий, ни детских обид,
ни подавленных комплексов. Женщин я не ненавижу.
Тут, напротив, все дело в сознанье, что будет убит
тот, кого для меня нет на свете дороже и ближе.


Вы не раз, вероятно, читали подобный отчёт:
человек над обрывом понятную чувствует робость,
но чем больше боится, тем бездна сильнее влечёт,
и в итоге без всякой причины он прыгает в пропасть.


То же самое здесь. Тот же ужас при мысли одной,
что возникло такое желанье, и вот она - бездна...
В тот момент я поспешно ушел, незамечен женой,
и забыть попытался тот образ... Увы - бесполезно.


Это... это как вирус: когда он вселяется в кровь,
то его не изжить ни сужденьем рассудка, ни страхом.
Этот образ проклятый мне вновь представлялся и вновь,
и попытки изгнать наваждение кончились крахом.


Тут как с белым медведем - попробуй не думать о нём,
и из мыслей уже косолапого прочь не отправить!
Полагаю, секрет тяги к худшему в играх с огнём - 
и том, насколько легко сделать то, что уже не исправить.


Было майское утро. Кругом зеленела трава,
и жена вышла в сад прогуляться, избравши дорожку
вдоль сарая, где снова в то утро рубил я дрова,
и как раз, проходя, наклонилась поправить застёжку...


Все совпало: открытая шея, удар топора...
В то, что я это сделал, и сам я поверил не сразу.
И над телом ее просидел до другого утра,
а потом я ее закопал. Возле старого вяза.


Вот, теперь вы всё знаете. Я обо всём написал.
Это вирус. Скорее бы суд, ни к чему проволочки.


Кстати, если соседи не врут, господин комиссар,
вы ведь тоже женаты? И даже имеются дочки?

Джеффри Тейтум садится в машину ночью, 
в баре виски предусмотрительно накатив.
Чувство вины разрывает беднягу в клочья: 
эта девочка бьётся в нем, как дрянной мотив.
«Завести машину и запереться; 
поливальный шланг прикрутить к выхлопной трубе,
протащить в салон. Я не знаю другого средства, 
чтоб не думать о ней, о смерти и о тебе».

Джеффри - не слабохарактерная бабёнка, 
чтоб найти себе горе и захлебнуться в нём.
Просто у него есть жена, она ждет от него ребёнка, 
целовал в живот их перед уходом сегодня днём.
А теперь эта девочка – сработанная так тонко, 
что вот хоть гори оно всё огнём.
Его даже потряхивает легонько – так, что он тянется за ремнём.

«Бэйби-бэйб, что мне делать с тобой такой?
скольких ты ещё приводила в дом?
скольких стоила горьких слёз им?
Просто чувствовать сладкий ужас и непокой, 
приезжать к себе, забываться сном, лихорадочным и белёсым,
просто думать ты – первой, я – следующей строкой, 
просто об одном, льнуть асфальтом мокрым к твоим колесём,
испариться, течь за тобой рекой, 
золотистым прозрачным дном, перекатом, плёсом,
задевать тебя в баре случайной курткой или рукой, 
ты бы не подавала виду ведь.
Видишь, у меня слова уже хлещут носом –
так, что приходится голову запрокидывать.

Бэйби-бэйб, по чьему ты создана чертежу? 
Где ученый взял столько красоты, где живет этот паразит?
Объясни мне, ну почему я с ума схожу? 
Если есть в мире свет – то ты, если праздник – то твой визит.
Бэйби-бэйб, я сейчас приеду и всё скажу, - 
я ей всё скажу – и она мне не возразит».

Джеффри Тейтум паркуется во дворе, 
ищет в куртке свои ключи и отыскивает – не те;
он вернулся домой в глубокой уже ночи, 
он наощупь передвигается в темноте,
входит в спальню и видит тапки – понятно чьи; 
Джейни крепко спит, держит руку на животе.
Джеффри Тейтум думает – получи, и бредёт на кухню, 
и видит там свою порцию ужина на плите.

Джеффри думает: «Бэйб, дай пройти еще октябрю или ноябрю.
вон она родит – я с ней непременно поговорю.
я тебе клянусь, что поговорю».
Джеффри курит и курит в кухне,
стоит и щурится на зарю.

Никогда меня больше не отпускай.

Я видела бездну и видела край:
я видела грязных бездомных собак

я знаю на ощупь рычащее "враг"

стояла с теми, кто обречен

к плечу плечом.

Глотала, давясь, излияния душ
(во рту после них сахарская сушь).
Своими глазами видела глушьи в ней ночевала.
Сама говорила бесстрастное "чушь", затем линчевала.

Сидящую в кухне курящую мать,
тех, кто годами не может спатьи давит сырую подушку.

Я видела (Боже, не дай тебе знать) - 
слепых, под трамвай идущих,
замерзших в сугробах зимних,
Я слышала крики больных душой -
гипертрофированно большой - и даже курила с ними.

Я падала вверх - мне казалось так,
я думала, выше - только Бог.

И вот я стою - дураком дурак,
и кажется лишним любой мой шаг,
и сделанный вдох.

Отпустишь - и я покачусь клубком,
с каждым разматываясь рывком,
придавит кто-нибудь каблукоми не заметит.

Как жаль, но меня не научали -
за тех, кого мы не приручали 
мы не в ответе.

Мне зеркало говорит: 
«Пей до дна, пей до дна! 
Твоя жизнь ещё дней полна, кругом летний гам, а не Герника.
Тебе с ней никак:
скорей технократом стал ретроград, чем ты таким, как ей надо, 
детский сад и взрослеть пора. 
Грех пытаться тень догнать, бред, как буклеты Гербалайф. 
Нет на свете примерных пар, время делать карьерный план..»
А я в ответ киваю: 
Респект за совет, братан.
Если так, то убей меня, как Дерек негра поребриком.